i=354
3203 - 3204 - 3205 - 3206 - 3207 - 3208 - 3209 - 3210 - 3211 - 3212 - 3213 - 3214 - 3215 - 3216 - 3217 - 3218 - 3219 - 3220 - 3221 - 3222 - 3223 - 3224 - 3225 - 3226 - 3227 - 3228 - 3229 - 3230 - 3231 - 3232 - 3233 - 3234 - 3235 - 3236 - 3237 - 3238 - 3239 - 3240 - 3241 - 3242 - 3243 - 3244 - 3245 - 3246 - 3247 - 3248 - 3249 - 3250 - 3251 - 3252 - 3253 - 3254 - 3255 - 3256 - 3257 - 3258 - 3259 - 3260 - 3261 - 3262 - 3263 - 3264 - 3265 - 3266 - 3267 - 3268 - 3269 - 3270 - 3271 - 3272 - 3273 - 3274 - 3275 - 3276 - 3277 - 3278 - 3279 - 3280 - 3281 - 3282 - 3283 - 3284 - 3285 - 3286 - 3287 - 3288 - 3289 - 3290 - 3291 - 3292 - 3293 - 3294 - 3295 - 3296 - 3297 - 3298 - 3299 - 3300 - 3301 - 3302 - 3303 - 3304 - 3305 - 3306 - 3307 - 3308 - 3309 - 3310 - 3311 - 3312 - 3313 - 3314 - 3315 - 3316 - 3317 - 3318 - 3319 - 3320 - 3321 - 3322 - 3323 - 3324 - 3325 - 3326 - 3327 - 3328 - 3329 - 3330 - 3331 - 3332 - 3333 - 3334 - 3335 - 3336 - 3337 - 3338 - 3339 - 3340 - 3341 - 3342 - 3343 - 3344 - 3345 - 3346 - 3347 - 3348 - 3349 - 3350 - 3351 - 3352
Что есть истина?


«Вообще–то я художником стал случайно. Не было у меня такой мечты. Рисовал, как все дети, не больше. Вырос. Поступил в индустриальный техникум, но через полгода бросил. Приятель увидел мои рисунки и предложил поступать в художественное училище. Поступил только с третьего раза, да и то по блату. А вот работать я мечтал в цирке акробатом. У меня и партнер был замечательный. Он внизу, а я вверху. Довольно сложные номера выделывали. Выступали много на разных концертах, а мечтали о цирковой арене. Занятия в училище я пропускал, уезжал на соревнования. Совсем несерьезно учился. Даже исключали...


А потом, на четвертом курсе, что–то во мне произошло. Были на соревнованиях в Ленинграде, а потом ехали через Москву. Я сходил в «Третьяковку» и там увидел картину Николая Ге «Что есть истина?». Меня эта картина поразила... Ослепительное солнце и Христос в тени, и его отблеск на Пилате. И тогда во мне что–то начало бурлить... Я ведь Евангелие не знал. И сюжета библейского не понимал. Но тот контраст света и тени потряс...»


Великий писатель Хорхе Луис Борхес сказал, что классическим произведением литературы является то, которое каждое следующее поколение будет прочитывать все с теми же рвением и непостижимой преданностью. Мне кажется, эта формула легко приложима и к изобразительному искусству. Сколько всего, даже на моей памяти, ушло в небытие, сколько картин исчезло, забыто. А ведь о них говорили, их приводили в пример, их печатали на глянцевых разворотах журналов. Они висели на самых видных местах выставок, встречая зрителей... Казалось, что они будут вечно — эти портреты Ленина (с детьми и без, с соратниками и «в Разливе»), Сталины на краю поля с колосящейся пшеницей, в мундирах со звездами и строгих френчах. Куда исчезли строители и доярки, сталевары и механизаторы, космонавты и животноводы, крановщики и маляры, генералы и генсеки?


А что осталось?


Белорусские женщины, набивающие пулеметные ленты патронами, партизан со своим конем, пьющие из одной лужи, доктор Фауст, мучающийся неразрешимыми вопросами и готовый продать свою душу Мефистофелю, чтобы получить ответ и остановить мгновение. Я немного утрирую, заостряю проблему, я сам хочу получить ответы на эти вопросы. Белорусскую графику без работ Арлена Кашкуревича представить невозможно. Пробуешь, получается огромный пробел, как страницы в книге с ненапечатанным текстом.


«Я не хочу говорить о себе лестно. Старался быть честным художником. В этом, по–моему, все дело. А помогает быть честным совесть, а совесть — это вера в Бога... Я преподавал десять лет в институте, а потом пять лет в Гуманитарном университете... Но если честно, то жалею, что потерял время, работая в институте... Педагогика — не мое. Это — призвание... Да и кого сейчас учить? Молодежь настроена по–другому. Когда открылись ворота в западный мир, то сюда хлынул поток новых современных течений. Молодежь схватилась за новые возможности, чтобы наверстать упущенное. А мы, воспитанные на определенных традициях, уже не можем им дать то, что они хотят... Мне кажется, что я неинтересен молодым художникам...»


Здесь мастер недоговаривает и скромничает. Его влияние на белорусскую графику огромно. Многие у него учились и продолжают учиться. И позиции художника, и мастерству, и ответственности, и ремеслу, без которого искусства не бывает.


«Я много лет участвую в выставках малой графики. Это удобно. Послал пакет с работами, и все. Никаких разрешений не нужно брать в министерствах. В ответ организаторы присылают каталоги. И я вижу, как развивается и в каком состоянии находится современная графика. Там столько мне не совсем понятного, столько шелухи... Слишком много игры в пластику и очень мало смысла. Я не могу понять, что они хотят сказать зрителю и себе... А сам выгляжу на их фоне каким–то динозавром...»


У художника–графика, занимающегося книгой, часто в друзьях–товарищах оказываются великие собеседники. Гете, Мицкевич, Пушкин, Андерсен, Войнич, Гусовский, Купала, Богданович, Достоевский, авторы Ветхого и Нового Заветов... Можно только позавидовать такой компании. Графики делают книгу. Они прочитывают ее, интерпретируют и дают читателю подсказки.


«Библию часто перечитываю — Новый Завет. Ветхий один раз прочел и больше как–то не тянет. Маркес нравится, Набоков, Пташников, Быков, Адамович, Орлов, Бородулин...


Слава Богу, что у меня всегда была возможность выбирать авторов. Книжная иллюстрация ведь почти умерла, а если и живет, то только в детской литературе.


Знаете, когда появилась книга с моими иллюстрациями к «Фаусту», то было много споров. Ее посылали на разные конкурсы. Многие редакторы возмущались. Одна дама — художественный редактор — кричала: «А почему Фауст в очках?» Да были в то время уже очки... Но разве в этом дело? Мне надо было осовременить доктора Фауста, создать его образ. Вот я и сделал ему большие очки. Мне хотелось подчеркнуть в нем интеллект. Это вызвало недоумение... Я тогда не имел возможности объяснять, да и не хотел. Правда, по прошествии времени написал в своей книге целую главу о работе над «Фаустом».


Мне невероятно повезло, когда представилась возможность работать над «Фаустом» Гете. Это дело открыло новые возможности. На этой работе я очень вырос. Полтора года занимался, пересмотрел в Национальной библиотеке очень много иллюстраций и работ, связанных с «Фаустом». И знаете, ничто меня не удовлетворило... А сами оригиналы иллюстраций сделал быстро, за полгода.


Своим переводом Василь Сёмуха приблизил некоторые образы, придав им «белорусскость»...


Идея «Фауста» — в ответственности человека за свои деяния. Именно это актуально. Ведь Фауст как доктор, как ученый имел свои возможности познать мир и привнести новое. Современные ученые обладают такими колоссальными возможностями, что моральная ответственность за содеянное огромна. Идея совести и личной ответственности человека делает Фауста актуальным на все времена. Книга уже вышла, а работа так захватила, что я продолжал делать новые и новые работы. И даже сейчас у меня появляются мысли, так что надо будет продолжить серию...


Вышло два издания «Песен песней». Второе я дополнил, поменял.


Лучше, когда между писателем и художником, иллюстрирующим книгу, идет спор, ведется диалог. Вот в книгу Алеся Адамовича «Каратели» я привнес даже кое–что из «Фауста». Ведь и там тема ответственности, совести. Адамович видел ценность того, что я предлагал, и соглашался».


Из папки достаются и неторопливо раскладываются на столе рисунки к текстам Нового Завета. Черно–белые, скупые, метафоричные, сделанные десять лет назад.


«Мне как человеку верующему было трудно отойти от канона. Это меня сковывало. И эта скованность ощущается. Хотя кое–где я вырвался. Сейчас бы совсем по–другому многое делал. Сегодня я глубже понимаю евангельский текст. «Поцелуй Иуды» вижу совершенно по–иному. Не делал бы я Иуду таким отрицательным. Ведь в одном из Евангелий Христос говорит, обращаясь к Иуде: «Зачем ты пришел, брат?»


Последние работы Арлена Кашкуревича удивляют простотой и ясностью. Это серия больших рисунков, которая называется Concerto grosso («Большой концерт»)... На каждом листе изображены только два объекта — человек и музыкальный инструмент, напоминающие вопросительные знаки. Пластическая метафора превращается в сложнейший философский вопрос о возможности достижения гармонии.


Гармония невозможна, утверждает художник, но...


Мастерская, как ласточкино гнездо, под самой крышей. Выше только небо. За окном панорама Минска, в котором Арлен Кашкуревич родился и живет без малого восемьдесят лет. Вроде и точно сказал, но не совсем. До восьмидесятилетия еще полтора месяца. За это время художник может много сделать. На рабочем столе поблескивает черным лаком непротравленный лист цинка. Рядом печатный станок с большим колесом. Может быть, завтра или через два дня художник нарисует стальной иглой, протравит в кислоте, а потом, поворачивая черное колесо, перенесет изображение с металла на пористую бумагу, напечатает еще один офорт. И, возможно, он будет лучше сделанных прежде. И опять будут говорить: «А ты видел новую работу Кашкуревича?»



Комментарии: (0)   Рейтинг: